Ворон.

По-зимнему малиновое солнце нехотя показалось из сиреневой дымки промороженного январскими холодами неба. Неяркие лучи скользнули вяло и безучастно по вершине старой сосны на краю сфагнового болота, позолотив серебряную пыль инея на перьях ворона, проснувшегося задолго до рассвета и чутко дремавшего, укутав в распушенные перья лапы, по-стариковски опустивши голову с прижатым к груди тяжелым клювом. Холод его не особенно беспокоил. Он был сыт. Несколько дней назад на старой зарастающей вырубке, граничащей с его болотом, погибла от ран лосиха. Приезжие городские охотники тяжко ранили ее в брюхо уже под вечер и не успели добрать. Помешала разыгравшаяся к ночи метель, а утром все следы укрыло обильным снегопадом. Лосиная туша, седая от инея, с оскаленной мордой и пустой, выклеванной глазницей манила к себе обитателей леса. Скандальные сойки затеяли свару, надсадно оглашая вырубку истошными криками, не поделив лохмотья шкуры - остатки ночного пира волков.

Ворон в гнезде.

Сытые звери ушли под утро, не таясь. Их ленивые следы тянулись с вырубки широким веером и только в лесу сливались в тропу, петлявшую опушечным березняком в сторону чернеющего вдали ельника. Бойкая белощекая синичка старательно теребила кусочек мяса, зажав его в одной лапке-кулачке и упираясь другой в снег, поминутно оседая при этом на растрепанный хвост. Чуть поодаль, за полусгнившим сосновым пнем устроилась, распластавшись на снегу, лисица, припавши щекой к лапам, с зажатым в них куском мерзлой плоти, щурясь и оголяя в углу ощеренной пасти крепкую бель молодых зубов.

Вороны на мосту.

Старый ворон отчетливо видел все это с высоты, облетая вырубку. Минул год, как он остался один. Его подруга погибла прошлой зимой в капкане. Век ворона вовсе не триста лет, как гласит людская молва. Он схож с нашим. Его жизнь, простая и немудреная, как полет изумрудно-голубого зимородка над излучиной лесной речки, почти вся прошла в этом лесу с огромным сфагновым болотом, поросшим чахлыми соснами. Далекого прошлого он не помнил. Перенесись он на 35 лет назад, то смог бы увидеть картины своего детства и юности. Огромную замшелую березу в заболоченном лесу, с темной шапкой тяжелого гнезда высоко над землей. В этой лесной поднебесной колыбели, заботливо выстланной теплой шерстью, их было четверо. Все лето воронята, уже к июню покинувшие гнездо, жили с родителями, старательно их опекавшими, и только осенью разлетелись кто куда, каждый своей дорогой.

К исходу третьей зимы кочевой жизни он встретил ту, с которой прожил в этих местах 30 лет. Многое пережил и повидал он за эти годы. Голод в холодные малоснежные зимы. Кровавые пиры на трупах оленей и кабанов, павших от истощения в лесах, надежно укрытых белоснежным саваном обильных и частых снегопадов. Лесные пожары с гибнущими в их огненном чреве большими и малыми тварями.

Ворон.

Брачные игры в бирюзовом, напоенном нежностью и страстью весеннем небе. Родительские хлопоты о хрупких зеленоватых, в буроватых крапинках яйцах, а позже - беспомощных, безобразно большеротых и рахитично пузатых голышах птенцах. Все это было, но в прошлом. Теперь его жизнь текла размеренно и неторопливо. С первыми лучами солнца огромная черная птица облетала свои владения привычным маршрутом, высматривая пищу - трупы павших животных, раненых, больных или ослабевших от старости. Нападая и нанося удары тяжелым, отливающим сталью клювом, он не знал жалости и страха.

Врагов у ворона, кроме человека, в здешних местах не было. Вот и теперь круто и почти бесшумно упав с высоты к туше и присев мягко, с легким шелестом огромных крыльев, чуть в стороне от нее, выждав из привычной осторожности несколько мгновений, он направился к падали по хозяйски основательно, ступая неторопливо, слегка разворачиваясь всем корпусом при каждом шаге. Лисица вскочила на ноги, не выпуская из зубов своего куска и отбежав подальше, снова улеглась на снег, косясь и огрызаясь в сторону угрюмой птицы. Разлетевшиеся по сторонам сойки пробормотали что-то недовольно, вполголоса, и смолкли. Насытившись, отяжелевший ворон взлетел не сразу, с разбегом, неуклюже подпрыгивая в истоптанном и грязном от крови снегу. Потянул черной клинохвостой, длиннокрылой тенью невысоко над землей, медленно набирая высоту. Теперь он будет отдыхать где-нибудь на дереве, в безопасном и укромном месте и только к вечеру вернется на вырубку для вечерней трапезы. Ничто не нарушало однообразия его жизни, протекавшей в одиночестве и постоянных поисках пищи.

Зима уходила неохотно, огрызаясь февральскими вьюгами, но к марту ослабев, уступила стремительно наступавшей весне. Заметно осевший снег посерел, покрываясь к ночи хрусткой глазурью весенней наледи. Зазвенели хрусталем голоса синиц. Одевшись в яркое весеннее перо, красавцы рябчики неутомимо высвистывали своих подруг. С дальних лесных полян и вырубок все чаще слышалось страстное бормотанье очумевших от солнца и любви косачей.

Не устоял перед весной и старый глухарь, живущий по соседству. Просыпаясь рано, до восхода солнца, он шумно ворохался на корявой сосне, обламывая с нее еще по-зимнему хрупкие веточки. Его силуэт, с широкими веерами низко опушенных крыльев, бородатой головой и прикрытыми в экстазе любовной песни глазами, да и сама эта песня, не по-птичьи сухая, больше похожая на стрекотанье огромной членистоногой твари из мира допотопных насекомых, будоражили ворона. Нервно взъерошив перья головы и шеи, нетерпеливо переступая по золотистому шелку сосновой ветви, закованными в роговую броню лапами, кланяясь и поводя головой и чуть приподнятыми плечами, он то ли звал свою навсегда потерянную подругу, то ли жаловался весне на одиночество. Приглушенно-трубные, бархатисто-гортанные звуки плыли над болотом, уносясь в небесную высь без ответа. Но однажды, апрельским утром, случилось чудо. В ответ на свой безнадежный призыв он услышал далекий голос одиночества. Весь мир и все чем он был в этом мире, слились в этом молящем и столь для него желанном крике, почти теряющемся там, у самого горизонта, уже потеплевшего розовой дымкой нарождающегося утра. Он летел на свет зари, огромный и царственно великолепный в пурпуре грядущего дня и не было силы, способной остановить его, летящего на зов жизни.

К началу мая отцвели сиреневорозовые фонарики медуницы, а по сухим взлобкам песчаных грив, укрытых коврами сосновой хвои, седых лишайников и изумрудных мхов, поднялись зелеными ладошками ландыши. В лужах, на заброшенных лесовозных дорогах, все еще не умолкали лягушачьи свадьбы. Сбросив оцепенение зимней спячки, выползли из подземных гнезд змеи, греясь в нежных лучах майского солнца на сухих буграх по краям болот и вырубок. С рассвета и до сумерек звенели на все лады птичьи голоса - гимном солнечному свету, творящему любовь и жизнь на земле. Ворон и его новая подруга не замечали праздника обновления природы. Радость встречи и любовная нега остались позади.

Молодую подругу ворона переполняла потребность материнства. Они торопились. К началу мая в вороновом племени обычно уже появляются птенцы, а его супруга только начала согревать кладку из трех яиц. Полулежа в теплом гнезде, устроенном высоко над землей, она видела низину сфагнового болота и тонущую в утренней, золотистой дымке зелень сосняков на гривах, уходящих чередой зеленых валов за горизонт. Облюбованна воронами грива, поросшая могучими корабельными соснами, замшело-темными понизу и золотистокоричневыми ближе к вознесенным в небо вершинам, дыбилась, словно спина морского чудовища, всплывшего на миг из пучины болотных мхов, да так и застывшего недвижно навеки. Низкорослые сосны-уродцы, чахнущие два столетия в окружавшем гриву болоте, были родными сестрами могучих красавиц, растущих по соседству, на песчаных буграх. Проезжих дорог в этой болотной глухомани не было. Редкие лесовозные волоки, донельзя разбитые гусеницами и колесами тяжелых машин, тонули в огромных лужах и колдобинах, по края залитых талой водой. Малодоступные даже пешему, покоились они в лесной глуши уже лет 30, с тех пор, как места эти покинули последние лесорубы. Покойно и привольно было вокруг воронового места.

Пригревшись в гнезде, на мягком весеннем солнце, огромная черная птица дремала в ожидании супруга с утра и до вечера, рыскавшего в округе в поисках корма. Она почти не покидала кладку, ворон заботливо ухаживал за ней, принося корм к гнезду. Теперь пищи было больше, чем в зимнюю пору, но добывать ее на двоих, совсем не просто. Зимой он внимательно следил за волчьей стаей, державшейся около болота и время от времени пользовался остатками волчьих трапез. Кое-что перепадало ему от охотников, потрошивших добычу - кабанов и лосей - тут же, на месте, в лесу. Ворон хорошо разбирался в звуках выстрелов, безошибочно отличая сухие винтовочные хлопки по крупному зверю, от гулкого боя дробовиков, снаряженных на пернатую дичь и звериную мелочь. Теперь приходилось довольствоваться жуками, улитками, червями, лягушками и змеями. Добывать корм было хлопотно, но он справлялся, и его подруга не голодала. Вечерами, к закату, уставший ворон шумно устраивался около гнезда, чудно красивый в лучах клонящегося к лесу солнца, в пурпурных и фиолетово-синих переливах литого пера, нежно и ловко перебирал тяжелым клювом перья на голове и крыльях своей избранницы, чуть слышно щебеча ей песнь своего сердца. Весенние дни уплывали один за другим в заботах и будничных волнениях. Близилось время появления птенцов.

* * *

Сначала был свет, размытый, с ощущением тревоги и холода. Временами возникало легкое движение, свет пропадал, и тогда приходило блаженное тепло и покой. Со временем его ощущения становились определеннее. Где-то там, за пределами его слепого и тесного мира, возникали неясные, ватноприглушенные звуки, точного значения которых он еще не знал, но отличал среди них предназначенные только ему. Иногда звуки были тревожными. Они будили в нем страх, и он замирал, сжимаясь от ужаса, погружаясь в оцепенелое, полуобморочное состояние. Позже, все чаще и чаще, им овладевало беспокойство. Оно не было связано с чем-то определенным. Его влекло туда, откуда приходил свет и приглушенный шум леса. Теперь он упорно долбил скорлупу изнутри, благо, что природа позаботилась и снабдила его, как и многих других новорожденных птичьего племени, роговым зубцом на клюве. Однажды, когда тревога и неодолимость навязчивого желания стали нестерпимыми, от резких его движений, почти судорог, ощущение невыносимого напряжения, как-то разом, ослабло. Ошеломленный внезапностью произошедших перемен, он лежал распластанным, коротко пульсирующим комочком мокрой голой плоти, дрожащей ознобом страха и непривычной свежести. Таким было его «второе» рождение.

Вскоре после своего освобождения из яйца, вороненок почувствовал нетерпеливое движение таких же, как он, голых и беспомощных существ, его сестер, их стало трое. Они, как одно целое, дружно раскрывали клювы, обнажая розоватые, влажные воронки ненасытных ртов, хором требуя пищу. Все разом сжимались в плотный ком, заслышав крики тревоги тех, кто неустанно кормил их и обогревал от ночного холода и дневной сырости. Пришло время, и мир света и тени сменился на буйство цвета и форм.

Вороненок учился видеть окружающий мир. Все в этом мире было удивительно. Молодая зелень сосновой хвои, шелковисто блестящая в лучах утреннего солнца. Буровато-серый жук усач, неуклюже одолевающий крутизну нароста древесной коры. Непоседа крошка-королек, в золотисто-оранжевой шапочке, висящий вниз головой на кончике сосновой веточки, занятый поиском паучков и личинок насекомых.

Любоваться окружающим миром хорошо, когда сыт, а его донимал голод. С самого начала вороненок был крупнее и сильнее своих сестер, ему доставался лучший корм и самое удобное место в гнезде. С первых перьев усвоил он науку выживания - жизнь это пища, и за нее нужно бороться. Воронята быстро росли. Матово-черные, короткокрылые и куцехвостые, теперь они ожидали родителей с кормом, сидя на ветвях сосны, рядом с гнездом. Оперившись немного раньше своих сестер, вороненок первым, совершенно неожиданно для себя, испробовал крылья. Заинтересовавшись крупной мохнатой гусеницей, слепо дергавшейся на конце сосновой ветви, он увлекся и опомнился только тогда, когда ветка, под тяжестью его неуклюжего прыжка резко подалась вниз. Несколько мгновений вороненок пытался удержаться, отчаянно и бестолково молотя в воздухе крыльями, с ужасом чувствуя, что все более соскальзывает по гладкой хвое вниз, в пустоту.

На землю он не упал, сумев спланировать на нижние ветви соседнего дерева, где его и нашли, прилетевшие вскоре родители, очумевшего от пережитого страха. Довольно долго взрослые птицы пытались увлечь вороненка за собой, надсадно крича и возбужденно прыгая по ветвям, но он, до смерти напуганный и ошеломленный случившимся, только крутил головой, с широко раскрытым клювом, часто дыша и сглатывая, громко жалуясь им на свою беду. Отчаявшиеся родители так и не сумели ничего поделать в этот день, им пришлось кормить птенца там, где он был и где провел томительно бессонную ночь, правда, под охраной старого ворона, ночевавшего рядом с ним. Июньская ночь выдалась теплой, и мерзнуть птенцу не пришлось.

Утром следующего дня, освоившись со своим новым положением, вороненок попытался подняться выше, перескакивая по веткам и шумно помогая себе еще непослушными крыльями. В конце концов, он водрузился на толстой ветке, протянувшейся в сторону гнезда. Ближе к вечеру старому ворону удалось, наконец, увлечь своего первенца за собой и вороненок перелетел на родное дерево, где все они вместе еще долго обсуждали случившееся гортанно-хриплыми голосами, угомонившись только с опустившимися на лес теплыми летними сумерками.

Первый неудачный опыт полета не пропал даром. Уже через неделю вороненок, а вскоре и его сестры, научились перепархивать на соседние деревья, а потом и летать. Правда, они быстро уставали, им еще предстояло обрести силу для свободного полета вольных птиц. Отгорели оранжевым жаром июньские закаты. С начала июля родители начали обучать воронят навыкам самостоятельной жизни, все дальше и дальше улетая с ними от гнезда, но неизменно возвращаясь к нему. У вороненка, теперь уже подросшего, рано проснулась тяга к странствиям. Его сестры еще летали вместе с родителями, а он все чаще покидал их, пропадая по нескольку дней кряду, пока, наконец, не покинул совсем, улетая вслед последним журавлиным стаям, навстречу пугающей и манящей неизвестности, навстречу своей судьбе.

Зима выдалась малоснежной. Такие зимы хороши для лосей и кабанов, от врагов по мелкому снегу уходить легче, в поисках корма по вырубкам и закраинам болот ходить проще, а для ворона - беда. Гибели копытных жди, не дождешься, только если недобрый человек, браконьер подсобит. Завалит зверя, освежует на месте, воровато, по-волчьи косясь по сторонам, глядишь, на шкуре да потрохах можно поживиться. Но и тут незадача. Все лучшие места в лесу давно уже заняты взрослыми птицами, живущими парами на своих участках. Не раз приходилось ему убираться не солоно хлебавши, от желанной добычи.

В одиночку с местными птицами не поспоришь. Вот если кучей, в пяток молодых, горластых бандитов, тогда хозяева поневоле терпят нахлебников, делятся с ними пищей.

Не задерживаясь подолгу на месте, молодой ворон все дальше улетал от родных мест. В середине зимы голод выжал его из леса. Довольно скоро он усвоил простую истину - по зиме прокормиться легче всего около людей. Все чаще одинокая черная птица появлялась на окраине большого села, деля с хриплоголосыми воронами и вертлявыми сороками отбросы скотника и помоек. К весне молодой бродяга оставил сельскую квартиру, все дальше улетая от родной Мещеры, на запад. На полях и просеках снег сошел в начале апреля, по отпотевшим припекам зажглись желтые фонарики мать и мачехи. До самых сумерек не умолкая звенели птичьи голоса. Даже ночь не приносила тишины. Темное небо дышало шелестом и свистом крыльев, жило невнятным гомоном нескончаемых птичьих стай, неудержимо спешащих к родным болотам, лугам и лесам.

Вскоре ворон усвоил еще одну истину. Из года в год бьются в ночи о провода птицы: голуби, вальдшнепы, утки, чибисы - всех не перечесть. До конца весны ворон держался около просек ЛЭП, деля ночную добычу проводов-убийц с лисами и канюками. Второе лето своей жизни коротал он с такими же, как и сам, бездомными молодыми бродягами. Изредка они собирались вместе на ночевку, долго и шумно переговариваясь, а на рассвете снова разлетались кто куда. Удачливые, нашедшие обильный корм спешили сообщить о нем истошными криками своим собратьям, спешившими на зов, чтобы разделить трапезу, принадлежащую по праву оседлым парам, бессильным перед дружной ватагой молодых разбойников.

Осень застала молодого ворона в предместье огромного города, окруженного березняками и ельниками, рассеченными широкими, уходящими за горизонт просеками. До конца осеннего пролета молодой ворон кормился на высоковольтных просеках, собирая страшную жатву ночных трагедий, а к зиме перебрался к городской свалке. Пищи было вдоволь. Ее хватало несметным полчищам ворон и галок, стаям бродячих собак и двум десяткам бездомных воронов. Вторая зима прошла благополучно, если не считать двух дробин, оставленных ему на память-науку в левом бедре полупьяным мужиком, сторожем свалки, выместившим житейскую безысходность на неповинной птице.

В окрестных лесах еще лежал чуть тронутый оживающим февральским солнцем снег, когда ворон почувствовал непривычное беспокойство. Это не была прежняя неуемность молодого бродяги. Исподволь в нем зрело желание. Близилась встреча с будущей подругой. Она появилась в его жизни в марте, под серебряный свадебный пересвист синиц и барабанную дробь пестрых дятлов. Молодые и сильные, опаленные жаром первой любви, крыло к крылу, облетали они бесчисленные перелески в поисках свободного, не занятого места. В конце марта его подруга уже сидела в только что построенном гнезде, черневшем темной грудой на ажурной ферме высоковольтки. Широкая заболоченная просека, пестрая от рыжих проталин, тянулась через березняки и осинники. Стальные великаны - опоры ЛЭП, выбегали у горизонта на просторы еще заснеженных полей, теряясь в дымке весеннего утра. Вместе с прошедшей зимой кончилось его одиночество. Впереди была прекрасная, как это весеннее утро, и долгая, как уходящая к горизонту просека, жизнь.

Источник: В. И. Булавинцев. Там где живут зимородки. Москва, 2010.

Комментарии:

Нет комментариев :( Вы можете стать первым!